Чудо
И вот смотрю я на него — дым коромыслом, все вокруг горит, где небо, где земля — не разобрать, невдалеке воронка дымится, а вражина этот замер, глаза остекленели, и в груди у него огромная такая дырень — кулак спокойно пролезет и стенок даже не заденет, представляешь! Не жилец, ну конечно, после такого не выживают, скажете тоже. Вон как его зацепило, поглядите. Гимнастерка окрасилась алым, первые капли жизни потекли наружу, все ускоряясь и ускоряясь. Вот говорят “кровь хлещет”, а это ж не метафора, вон из него как побежало, и откуда столько крови в одном человеке может быть? Стоит-качается, гадина такая. Вроде и живой пока, а еще не понимает, что сдох. И чего в него такое прилетело, кстати, братцы? Осколок, поди, или из крупнокалиберного зарядило? Да неважно. О, зашевелился, глядите, руками по карманам шарит. Ну это ненадолго. Ору нашим: Эй! Семеныч! Добавь дорогому гостю, чем не жалко.
И тут парнишка выхватил из кармана какую-то склянку, поднес к губам и остервенело вгрызся в нее зубами, ломая стекло, рыча и отплевываясь кровью. Жуткое зрелище! До сих пор перед глазами стоит! Но знаешь что самое страшное, Васютка? Нет-нет. Он не упал, не умер, представляешь. Прожевал он стекло своё, посмотрел на нас и улыбнулся. Дико так. Безумно. Страшно. Не было в его взгляде ничего человеческого, уж поверь мне. А потом, веришь ли, рана его затянулась. Сама! Только что была и вот ее уже и нет. Я даже заметить не успел, так все быстро получилось. Чертовщина!
А потом прилетела добавка. Наши ли влупили или нет — да кто уж теперь разберёт. Вот только в живых тогда только я и остался, всех наших ребят положило, а парнишке тому голову начисто снесло. Новая же не отросла, что характерно, тут его волшебство, сталбыть, и кончилось. Отлежался я тогда в воронке, долго лежал, не помню даже сколько — так мне хреново было. Но сумку гадины той я обшарить успел и была там еще одна склянка. Уж не знаю, такая же она или другая, но сохранил я ее, Васютка. Нет, не тяни руки, не надо тебе ее брать пока. Подрастешь немного — сам отдам. Но помни, тайна это, большая тайна, не знаю я, что в склянке этой, но видел я, что она с людьми делает и как жизнь врагу вернула, пусть и ненадолго…
Склянка все это время хранилась в шкатулке на бабушкином комоде. Сколько я себя помню — она всегда лежала там, между стопкой книг и большим пузатым чайником с яркими китайскими птицами, пятилетнему мне, несмышленому и потому отчаянно-бесстрашному, строжайше запрещалось к шкатулке этой даже прикасаться. Комод всегда был запретным местом, но взрослые почему-то никогда не объясняли мне, почему. Просто не трогай и всё. Никогда не трогай. Ни за что не трогай! Или худо будет! Даже бабушка, обычно добрая ко мне и ласковая, моментально начинала ворчать, а могла даже и подзатыльник отвесить, стоило мне только случайно толкнуть комод плечом во время моих забегов за котом.
Нет, ну конечно, я её видел и даже успел рассмотреть со всех сторон. Помню как однажды вечером, когда бабушка заснула перед телевизором, а родители еще не вернулись с работы, я прокрался в гостиную, аккуратно придвинул к комоду табуретку, взобрался на нее и трясущимися руками приоткрыл крышку. И знаете что? Чуда не произошло. Там внутри была самая обычная маленькая склянка из тонкого стекла, совсем крошечная, немного пыльная и покрытая царапинами и серыми пятнами. Как сейчас помню, я аккуратно вытащил ее из шкатулки, осмотрел, потряс — внутри был какой-то бурый порошок с бесцветными прозрачными кристалликами. Ничего особенного. Ничего таинственного. Почему тогда бабушка и родители запрещали мне ее трогать? Не понимаю. Попробовал её открыть, но оказалось, что склянка была запаяна и невозможно было добраться до содержимого, не повредив тонкое горлышко. Вот незадача! Огорченный, я еще какое-то время вертел склянку в руках, придумывая способ ее открыть, но тут проснулась бабушка и мне пришлось спешно ретироваться, скрывая на ходу следы своего преступления.
Тайна открылась через несколько лет, когда о шкатулке и хранившейся в ней склянке я и думать уже забыл. Ну тайна и тайна. Совсем даже и не таинственная, ничего ведь такого со мной не случилось. Открыл, посмотрел, положил обратно, ерунда какая. Когда в девятом классе я сдал экзамены, отец позвал меня в гостиную, запер дверь на ключ и рассказал мне одну историю. Да-да, ту самую историю от нашего предка, про погибшего солдата, который перед смертью успел самым чудесным образом ожить… только для того, чтобы через минуту отправиться обратно в ад. Честно, я не поверил. Ерунда все это. Но отец был максимально серьезен, да и вообще, никогда бы не подумал, что он может рассказать мне такую историю. Волшебный порошок? Чудесное исцеление? Ну уж нет, такого не бывает. Но зачем тогда отец мне все это рассказывает? Я выходил из комнаты в странных чувствах и в конце концов решил, что пусть все останется как есть. Если родители считают, что у нас в семье хранится какой-то там волшебный предмет — пусть продолжают так считать. А я с Лидкой гулять пойду, давно меня ждёт, небось.
Склянка не пригодилась. Быть может, стоило назвать эту мою историю именно так? Предок мой далёкий принес её с войны и всю жизнь хранил Чудо на чердаке в старой коробке от конфет Монпансье. Много чего случилось в его жизни — и хорошего и плохого, жизнь была к нему добра и смерть обошла его стороной, вот только воспоминания жгли и мучили, но их, к сожалению, нельзя было запихать в жестяную коробку и спрятать подальше, в куче старого хлама. Перед смертью он передал склянку своему сыну и велел беречь ее как зеницу ока — на самый крайний случай, когда другого спасения не будет. Сын, наверное, посмеялся над словами старика, как и я, но склянку сохранил. Я мало что о нем знаю, на самом деле, Революцию он пережил, но сгинул в мясорубке Гражданской войны, так и не поверив в Чудо. Следы его затерялись где-то на Юге. Могло ли оно его спасти? Да кто уж теперь скажет. Нет, оно не потерялось, склянка все это время лежала все в той же самой коробке на чердаке в нашем старом доме в Полянах и лишь к началу Большой Войны склянку и записи своего предка обнаружил уже мой пра-прадед Петр Максимович. Поверил ли он в Чудо? Да, он в него поверил. Склянка была с ним все эти бесконечно-долгие восемь лет, но он так и не решился её использовать. Не смог. Берёг на самый черный час, а он все никак не наступал. Да, война скоро и беспощадно забирала жизни, гибли его друзья, но сломать тонкое стекло он раз за разом не успевал и потом горько плакал, кляня себя за нерасторопность. Да, его тяжело ранило под Синегорском, но Петр Максимович знал, чувствовал, что вытерпит, выкарабкается, выживет и что не стоит тратить Чудо именно сейчас. И выжил. И продолжил остервенело шагать на запад, пока однажды весной дорога эта не закончилась. А склянка так и не пригодилась. Ну и хорошо, ну и славно, решил он. Будем жить дальше, время растить детей и восстанавливать страну. Сами справимся.
Через какое-то время склянка переместилась на комод, в маленькую деревянную шкатулку. Чудо не перестало быть Чудом, но жизнь стала проще, понятней, в ней уже не было места для смертельных опасностей. Все мы о нем знали, каждый член семьи рано или поздно узнавал эту тайну, но воспользоваться склянкой не спешил. Медицина, знаете ли, на месте не стояла, ага. Молодые ещё строили на шкатулку и ее содержимое какие-то планы, а старые думали о ней с усмешкой. Мы свою жизнь уже прожили, может кому из детей или внуков пригодится. И все мы знали — в этой старой шкатулке — наш последний шанс. Наша жизнь. Наше спасение. Когда шансов нет, когда жизнь покидает тебя и спасти может лишь чудо — возьми его. Открой шкатулку. Сломай стекло. Но никто так им и не воспользовался. Ведь Чудо — оно же всего одно, оно слишком ценно, потом, когда прижмёт действительно сильно, его уже не будет.
А время… время шло вперед, стремительно шагало по широким проспектам, то выбивая стёкла, то сажая деревья, страна росла, страна менялась, умирала и рождалась заново. Я помню времена больших черных машин с тонированными стеклами и крепких ребят с мертвыми глазами, они легко забирали чужие жизни и столь же легко и быстро отдавали свои, уступая место точно таким же ребятам с мертвыми глазами и железными сердцами. Однажды они пришли за отцом — поздний звонок в дверь оторвал нас от скудного небогатого ужина, отец открыл и больше мы его не видели. Помогло бы ему Чудо? Конечно же нет. Ему не повезло взять в долг не у тех людей. Потом время забрало маму — я уже готов был сломать чертово стеклянное горлышко и усмирить наконец ту адскую дрянь, что день за днём пожирала её изнутри, но мама настрого запретила мне даже думать об этом. “Не надо, сынок, оставь себе, а я своё уже пожила”. Помню как увидел в новостях дядькин Мерс, выгоревший и страшный, дядька ещё какое-то время жил, он пытался уползти, но меня не было рядом и склянки тоже. А ведь днем раньше он собирался взять её с собой на те переговоры, но замотался, да так и не заехал. Помню племянниц… нет, больно, слишком больно это вспоминать.
Я помню, как горел Большой Дом на гранитной набережной, как падала Колонна, помню танки на улицах и руины домов, помню разлетающиеся во все стороны лепестки бумаг, которые какой-то спятивший чиновник всё бросал и бросал из окна, а потом он выбросился сам и нелепой тряпичной куклой замер на грязном асфальте среди таких же пустых и безжизненных тел. Помню бесконечную черную зиму, когда в полуживом городе вырубили сразу свет и отопление и я остался один в пустой и холодной квартире, наедине с голодом, одиночеством и страхом. Одиночество и страх я перебороть сумел, а вот от голода Чудо спасти меня не могло, да и согреться им тоже было невозможно. Но я выжил и с нескрываемым наслаждением смачно харкнул в убогий съежившийся на жарком весеннем солнце сугроб. Я победил. Я выжил. Сам. Пусть это было непросто, но дальше всё будет хорошо, правда же? И без всяких чудес, ну конечно. И вместе со мной радовались такие же бледные и истощенные до крайней степени люди, пережившие весь этот долгий и безнадежный ужас последней зимы.
Я остался один, наверное, на мне наш род и закончится и вместе со мной исчезнет и Чудо — я твердо решил никому нашу склянку не оставлять. Не стоит. Ни радости, ни счастья никому из нас она не принесла. Закопаю ее потом в саду под вишнями. Ну а пока я всё время вожу её с собой, мало ли что. Ну да, я стал много путешествовать, действительно много — и по делам фирмы, и просто для личного удовольствия. Увидел весь мир, вы представляете. Сказал бы мне кто в ту зиму, что я вот так буду лежать на пляже и греть свои больные ноги на солнце — да не поверил бы, ерунда какая. Но вот я здесь и наверное, это тоже чудо, в какой-то мере. Я это заслужил, что бы вы там не думали.
Так… стоп… не падать, только не падать. Не закрывать глаза. Да, это сложно, но надо сконцентрироваться на том что сейчас мне ни в коем случае нельзя терять сознание. Идти… медленно, да, но идти. Еще шаг… молодец… следующий. Шагай, просто шагай вперед… Оппа! Это было неосторожно. Подымаемся! Подымаемся, я сказал! Ну и что что кровь! Ну и что что много! Соберись, тряпка! Дойди до двери, потом пару метров до шкафа и там на второй полке будет лежать моя серая дорожная сумка. А в ней… а в ней — мое спасение. Жизнь моя. Лекарство от смерти, которая уже положила свою обжигающе-холодную ладонь мне на плечо. Соберись! Не закрывай глаза, ты слышишь! Молодец. Еще шаг. И еще! И ещё! Почти пришли.
Из последних сил открываю дверь шкафа, наощупь нахожу сумку и в ней — маленький кожаный чехол, пальцы с трудом открывают тяжелую тугую застежку. Ломаю ноготь… ничего, не страшно, переживём, ерунда. Мир стремительно теряет краски, комната темнеет и мир мой тотчас сжимается до маленького красного огонька под экраном телевизора на тумбе у входа. И ни осталось ничего больше в мире моем, лишь холодный мрак, этот маленький красный огонек, да холод стекла в руках. Ну же! Давай! Последний шанс!
Ломаю хрупкое стекло и опрокидываю содержимое склянки себе в рот. Так вот какое оно на вкус, Чудо это наше фамильное. Сухое и горькое, чуток отдает мятой и почему-то дёгтем. По телу расплывается приятное тепло. Успел. Силы оставляют меня, проваливаюсь в теплый и такой желанный мрак…
Холод. Снова холод. Темная комната нашей квартиры на Бунина. Самая маленькая, тут проще всего сохранить, удержать последние крохи тепла. Забитые фанерой окна, разломанный паркет и пустые полки книжных шкафов. Ну что же, время их разломать и сжечь, а утром, когда рассветет пойду к универмагу, может быть туда что-то привезут. Должны привезти! Вчера по радио говорили что Восточный коридор снова открылся, а значит, нам должны привезти продукты, хоть какие-нибудь, неважно. Обменяю на что-нибудь, да неважно на что. Может на склянку эту драную, все равно никакого от неё толку!
Стоп! Что, мать его, происходит? Почему я здесь? Все же давно закончилось. Это же невзаправду. Это же было давным-давно. Я же всё это уже пережил, я же…
Открываю глаза.
Голод. Дикий голод. Выворачивающий наизнанку, заставляющий скрючиться на полу и скулить от безнадёги и отвращения. Господи, как же хочется есть! Как же хочется есть! КАК ЖЕ ХОЧЕТСЯ ЕСТЬ! ЕЕЕЕЕЕССССТЬ!
Встать! Ощупать себя! Ух ты, и рана затянулась, и даже пальцы мои снова на месте! Больше не хромаю, ну надо же! Шаг. Еще шаг. Ух ты, и кто же этот красавчик в зеркале? Ну да. Конечно же я, кто же еще это может быть. ХОЧУ ЕСТЬ! Оглядеться. Открыть дверь. Выйти в коридор. Как же легко дышится. Движения такие лёгкие, такие быстрые и плавные. Будто не касаюсь пола даже, будто лечу я, парю над дурацким серым ковром с разводами под мрамор. ЕСТЬ! ХОЧУ ЕСТЬ! Теперь куда? В лифт! Точно. Зайти в лифт. Нажать кнопку. Первый этаж. Дзынь! Люди. Много людей. Эй! Привет! Машу рукой. Вот и я! Да, это моя кровь на полу, вы что-то хотели узнать? ЕЕЕЕСССССТЬ! Хватаю. Грызу. Ох, боже мой, как вкусно! Ты такой ВКУУУССССНЫЙ, друг! Не бегите, не надо, я все еще голоден. Не надо кричать. Бесполезно. Я вижу вас. Я слышу вас. Я слышу ваш страх, он тоже очень вкусный. Куда же вы? Хватаю. Ем. Хватаю. Ем. Хватаю. Ем. Вкусно! Как же вкусно! Голод не утихает, голод лишь разгорается с новой силой. Но это ничего. Это не страшно. Вас тут еще много. Это ли не чудо? Чудо! Самое настоящее чудо. ЧУДО МОЁ РАСЧУДЕСНОЕ!